Геополитика вместо стратегии: почему проекты России — от Сибири до Африки — рискуют остаться сырьевыми
Назначение Сергея Шойгу куратором проекта по созданию кластера глубокой переработки редкоземельных металлов в Ангаро-Енисейском макрорегионе на первый взгляд выглядит как сугубо кадровое решение. Однако за этой новостью скрывается куда более широкий и тревожный контекст — как для Европы, так и для самой России, сообщает Царьград. Речь идёт не просто о промышленной инициативе, а о попытке встроиться в глобальную борьбу за контроль над критическими ресурсами, где ставки давно вышли за рамки экономики.
Европейская уязвимость и российский расчёт
Европейские аналитики уже называют проект потенциальным переговорным козырем Москвы. Причина проста: Евросоюз всё острее ощущает собственную зависимость от импорта редкоземельных металлов, без которых невозможны ни «зелёный переход», ни производство электромобилей, ни современная оборонная промышленность.
Сегодня около 60% мировой добычи редкоземельных элементов и до 90% их переработки контролирует Китай. Более того, Пекин постепенно ужесточает экспортную политику, требуя от западных компаний раскрывать цепочки поставок и производственные прогнозы. Для Европы это означает стратегическую уязвимость на годы вперёд.
На этом фоне Москва демонстративно поднимает тему собственных запасов, подчёркивая, что они превосходят украинские и потенциально могут стать альтернативой китайскому сырью. Как отмечает научный сотрудник Европейского совета по международным отношениям Кирилл Шамиев, Россия сознательно встраивается в глобальную дискуссию о перераспределении контроля над ресурсами — от Восточной Европы до Азии.
Показательно, что даже сейчас, несмотря на санкционный режим, Европа в отдельных случаях продолжает опираться на российское сырьё. Крупнейший в ЕС перерабатывающий завод в эстонской Нарве практически полностью зависит от поставок из России. Это наглядная иллюстрация того, насколько хрупка европейская стратегия «ресурсной автономии».
Кластер за 700 миллиардов: экономика или политика?
Проект в Ангаро-Енисейском макрорегионе оценивается примерно в 700 млрд рублей, а запуск первых предприятий запланирован ближе к 2028 году. Руководство доверено Сергею Шойгу, а попечительский совет возглавил первый вице-премьер Денис Мантуров. Для европейских наблюдателей это сигнал: инициатива имеет не столько коммерческий, сколько политический вес, а позиции Шойгу после ухода из Минобороны остаются устойчивыми.
Однако внутри России отношение к проекту куда менее восторженное. Политолог Сергей Маркелов обращает внимание на то, что активность Шойгу давно выходит за рамки формальных должностей. Его закрытые поездки в Китай, КНДР и другие страны не всегда укладываются в традиционную оборонную логику. В этом смысле редкоземельные металлы всё чаще рассматриваются как «вооружённый актив» — элемент геополитического давления, а не инструмент долгосрочного развития.
При этом Маркелов подчёркивает: значительная часть подобных проектов может быть завязана не столько на российские месторождения, сколько на сложные схемы кооперации, в том числе с Китаем. Здесь иллюзий быть не должно — любые проекты на территории КНР по умолчанию остаются китайскими, а иностранным партнёрам отводится строго ограниченная роль.
Иллюзия дефицита и жёсткая конкуренция
Ключевая проблема, по мнению эксперта, даже не в конкретном кластере, а в общей логике российской внешнеэкономической экспансии. В рамках БРИКС, включая африканские и латиноамериканские направления, Россия в 90–95% случаев по-прежнему опирается на сырьевые модели.
Это особенно уязвимо в условиях, когда дефицит редкоземельных металлов во многом искусственно раздут. По всему миру существует множество разведанных, но законсервированных месторождений, которые не вводятся в эксплуатацию из-за отсутствия устойчивого спроса. Конкуренция в добыче, переработке и логистике уже сейчас крайне жёсткая, и лидируют в ней вовсе не Россия, а Латинская Америка, Австралия и частично Африка.
Именно Африка в этом контексте становится зеркалом российских проблем. Формально континент богат ресурсами и открыт к сотрудничеству, но на практике проекты, завязанные исключительно на сырьё, оказываются наиболее нестабильными. Они первыми страдают от санкций, ценовых войн и смены политической конъюнктуры — ровно по той же схеме, по которой сегодня трясёт нефтяной рынок.
Африка как симптом, но не решение
Главный упрёк Маркелова звучит предельно жёстко: даже если проекты с редкоземельными металлами принесут тактические дивиденды, стратегически они мало что меняют. Россия вновь рискует закрепиться в роли «большой страны, которая роет и вывозит сырьё» — пусть теперь не только нефть и газ, но и более модные элементы таблицы Менделеева.
На этом фоне куда более перспективным выглядели бы инвестиции в высокие технологии: искусственный интеллект, микроэлектронику, новые производственные платформы. Мировая практика показывает, что даже небольшие государства, запатентовавшие уникальные решения, способны превращать технологии в инструмент глобального влияния — без сырьевой зависимости и постоянного давления извне.
Проект редкоземельного кластера — эффектная и громкая история. Он может стать аргументом в переговорах, элементом политической игры, временным рычагом давления. Но как стратегический фундамент для будущего России — и тем более для её присутствия в Африке — он выглядит сомнительно.
Пока ставка делается на сырьё, страна остаётся заложником конъюнктуры. А в мире, где правила меняются быстрее, чем строятся заводы, это слишком высокая цена за иллюзию геополитического контроля.
Ранее журналисты сайта «Пронедра» писали, что засуха ускоряет раскол Африки, почему рифт у озера Туркана ожил
