Конкуренция за добавленную стоимость
Как показал 2023 год, борьба за доступ к сырью уступает место борьбе за то, где это сырьё перерабатывается. В марте Индонезия ввела запрет на экспорт бокситов, повторив логику никелевого запрета 2020 года. В апреле Чили приняла Национальную литиевую стратегию с созданием госкомпании. В мае Европейская комиссия представила CRMA, установив целевой ориентир по переработке 40% стратегического сырья внутри ЕС к 2030 году. И все три случая — об одном: контроль над переработкой становится важнее контроля над добычей.
Вопрос не в том, нарастят ли страны добычу. Вопрос на уровне выше: кто построит заводы.
Читайте по теме: Сийярто: Венгрия получила от России гарантии по поставкам нефти и газа
Разрыв между местом добычи и местом переработки — центральная характеристика текущей конфигурации минеральных рынков. ВЭФ в докладе Mining and Metals (декабрь 2023 г.) фиксирует: доля Китая в рафинировании металлов составляет 35% по никелю, 50–70% по литию и кобальту. При этом Китай же — крупнейший импортёр сырья: по данным МЭА Critical Minerals Market Review (2023 г.), страна почти полностью зависит от импорта кобальта из ДРК и значительной части литиевого сырья из Австралии и Латинской Америки. Разрыв между контролем над переработкой и обеспеченностью собственным сырьём — ключевая уязвимость китайской модели.
Страны-производители реагируют тремя разными инструментами. Если экспортные запреты — Индонезия запретила экспорт никелевой руды (2020 г.) и бокситов (2023 г.), стимулируя строительство перерабатывающих мощностей внутри страны, — наталкиваются на избыточный глобальный рынок, как с бокситами, где запрет просто переориентировал потоки, не создав конкурентную алюминиевую промышленность (ВЭФ Mining and Metals, декабрь 2023 г.), модель даёт сбой. Если же стратегический контроль — Чили закрепляет за новой госкомпанией обязательное участие во всех перспективных проектах, а Мексика полностью национализировала запасы в 2022 году — рискует недостатком капитала и технологий (ВЭФ). Государственное стимулирование — IRA (370 млрд долларов) и ЕС CRMA с нормативами 40% по переработке и 25% по рециклингу стратегического сырья внутри ЕС — упирается в более длинные сроки окупаемости перерабатывающих проектов по сравнению с добывающими (EY Mining Risks, 2024 г.).
Развилка разворачивается между двумя моделями: децентрализованная переработка (каждая страна или блок строит собственные мощности) и дальнейшая концентрация (переработка остаётся в Китае с постепенной диверсификацией в Индонезию и страны, готовые предложить дешёвую энергию). Первая модель — дорогая и неэффективная, вторая — уязвимая. Но пока стоимость капитала и электроэнергии — ключевые факторы размещения переработки — склоняют рынок ко второму сценарию.
Конкуренция за добавленную стоимость — это не просто борьба заводов за руду. Это борьба институтов. Институциональная среда страны-производителя должна быть достаточно зрелой, чтобы привлечь переработку, — и достаточно гибкой, чтобы удержать её. В 2023 году лишь несколько экономик мира соответствовали этому критерию одновременно.
Ранее на сайте «Пронедра» писали, что «Сибур» за полгода нарастил поставки СУГ в топливный сектор России
