Мали: почему золотая рента — вынужденное решение, а не стратегия

Мали — крупный африканский золотодобытчик без выхода к морю, чья золотая рента (около 80% экспортных поступлений и 30% налоговых доходов) стала не стратегическим выбором, а вынужденным решением: после разрыва с ECOWAS и западными партнёрами Бамако ввёл 30-процентную долю государства в капитале пяти золотодобывающих компаний, чтобы компенсировать потерю доступа к международным финансовым институтам и западным дотациям. Важно не путать две разные цифры: 30% — это доля в капитале, то есть право на прибыль и активы, а не налоговая ставка; «30% налоговых доходов» — это доля золота в бюджетных поступлениях. Первое — актив, второе — доля бюджета, и бюджетный эффект золота отсюда в разы меньше, чем кажется. Но золото компактно и дорого — его можно увезти на одном броневике. Проблема не в экспорте золота, а в импорте всего остального: топливо, машины, продовольствие идут через те же порты Дакара и Абиджана, которые ECOWAS когда-то закрыл. При этом есть важная поправка к ходячему тезису об оттоке инвесторов: дефицит текущего счёта по итогам 2024 года сократился до –4,3% ВВП против –6,5% годом ранее, инфляция опустилась до целевого ориентира валютного союза, а рост ВВП, по оценке AfDB, вышел на 5% — почти вдвое выше оценки Всемирного банка в 3,7% за тот же год. То есть после шока 2022–2023 годов модель не рассыпалась — и это само по себе важный результат. Но радоваться тут нечему: рост в 5% набран вопреки падению промышленной добычи золота на 23%, а не благодаря ему. Разложить его по секторам мы не можем — отраслевого разбиения по Мали в отчётах нет, — и вместо правдоподобной, но непроверяемой догадки о том, что именно компенсировало спад, остаётся единственный подтверждённый кандидат: цена металла. Отсюда точная формулировка устойчивости — она достигнута при падающей добыче, а значит держится на более узком основании, чем кажется, и при первом же ухудшении объёмов вернётся к нулю. Золотая рента — костыль, который пока выдерживает нагрузку; но он остаётся костылём, пока держится на трёх внешних опорах: цене металла, поставках из соседних портов и стабильности франка CFA. Оговорка к самому прогнозу: падение промышленной добычи на 23% — уже свершившийся факт 2024 года, а не сценарий, и проверить, насколько AfDB его учёл, нельзя — отраслевого разбиения по Мали в отчёте нет, а данные ведомства вышли позже отчётного среза.

Мали лежит в глубине Западной Африки и не имеет выхода к морю; ближайшие порты — Дакар (Сенегал), Абиджан и Сан-Педро (Кот-д’Ивуар), Тема (Гана). Экономическая динамика после кризиса лучше, чем предполагали прогнозы: реальный рост ВВП 4,7% (2023) и 5,0% (2024), с прогнозом 5,6% на 2025 г. и 6,0% на 2026 г. Всемирный банк в январском Global Economic Prospects 2025 даёт заметно более скромную траекторию — 3,7% за 2024 год и 4,0% на 2025 г., — но и его оценка за 2023 год (3,5%) ниже афробанковской, то есть институты расходятся не столько в прогнозе, сколько в том, что уже произошло. Номинальный ВВП: 22,5 млрд долларов (2022), 24,8 млрд (2023), 26,8 млрд (2024). Золото — «основа экономики»: оно даёт около 80% экспортных поступлений и 30% налоговых доходов. Добыча по оценке USGS MCS 2025 составила 67 тонн в 2023 году и около 70 тонн в 2024 г., что делает Мали заметным золотодобытчиком мира. Здесь нужна оговорка: оценка USGS включает всю добычу, тогда как официальная статистика промышленной добычи ниже — по данным профильного ведомства она сократилась в 2024 году примерно на 23%, до 51 тонны. На этой более узкой базе годовая выручка была бы около 3,9 млрд долларов вместо 5,4, а бюджетные потери при падении цены — около 110 млн вместо 150.

Здесь же — парадокс, который обесценивает половину критики санкционного режима: инфляция в Мали 2,1% (2023) и 3,2% (2024), а на 2025 г. AfDB прогнозирует 2,8% — то есть ровно на уровне целевого ориентира валютного союза. Страна, потерявшая доступ к донорскому финансированию и вступившая в конфликт с региональными блоками, имеет инфляцию уровня Франции или Финляндии. Причина — не успех, а механическая привязка к евро через франк CFA: страна не может провести девальвацию, чтобы стимулировать экспорт, но и не теряет ценовой стабильности. Цена вопроса — способность экспортировать: переоценённый франк делает золотую ренту номинально весомее, а импорт — дороже. Текущий счёт, тем не менее, улучшается: –6,6% ВВП (2022), –6,5% (2023), –4,3% (2024), и AfDB прогнозирует –5,4% на 2025 г. и –3,6% на 2026 г. При этом бедность оценивается в 43,9% (2024), безработица молодёжи — 31,5%, а налоговое бремя — всего 14,6% ВВП, что оставляет бюджет крайне зависимым от ренты.

После двух военных переворотов Бамако вышел из ECOWAS, разорвал военное сотрудничество с Францией и западными партнёрами и вместе с Буркина-Фасо и Нигером создал AES — конфедерацию, которую AfDB прямо называет «новой региональной динамикой», требующей мониторинга. Параллельно с этим правительство применило положения нового Горного кодекса и получило «30-процентную долю в капитале пяти компаний», взяв под контроль определённые промышленные шахты. AfDB фиксирует споры с Barrick Gold и Resolute Mining как следствие нового кодекса. И при этом картина с капиталом неоднозначна, а не однозначно позитивна: прямые иностранные инвестиции держались в коридоре 640 млн долларов (2021), 715 млн (2022) и 703 млн (2023) — то есть после пика 2022 года поток слегка снизился, но и не обвалился. Это не похоже ни на массовое бегство капитала, ни на приток: 30% доли в капитале, видимо, не столько отпугнули инвесторов, сколько заставили их пересчитать условия.

Дефицит бюджета сократился с 3,9% ВВП (2023) до 2,6% ВВП (2024) за счёт «исключительной мобилизации налоговых и неналоговых доходов» — рост на 105,9% и 193,5% соответственно. Но рост налоговых поступлений на 105,9% в развивающейся стране — это не экономический бум, а эффект низкой базы: санкции ECOWAS — закрытие границ и заморозка финансовых транзакций — действовали с января по июль 2022 года, ударили по экономике резким сжатием и были сняты через полгода, так что 2024 год — это восстановление до нормы после шока, а не триумф нового Горного кодекса. Замечу, что снимались санкции не потому, что проблемы исчезли, а потому, что Мали вышла из ECOWAS в январе 2024 года и блок перешёл от ограничений к диалогу: коридоры физически открылись, но риск их повторного перекрытия остался тем же. Горный кодекс добавил доход через увеличение государственной доли в капитале (с прежнего уровня до 30% в пяти компаниях), но основной драйвер — возврат к обычной хозяйственной деятельности после санкционного шока.

Доля в капитале пяти компаний — это право на прибыль и активы; доля золота в бюджетных поступлениях — это около трети налоговой базы при общем налоговом бремени около 14,6% ВВП. Бюджет Мали получает от золота не «30% выручки» (это дало бы порядка 1,6–2 млрд долларов и сделало бы золото неподъёмным для рынка), а примерно треть сравнительно скромной налоговой базы — на уровне менее чем 1 млрд долларов, плюс отдельное право на прибыль по пяти активам. Ошибка в этом различии важна: она объясняет, почему Мали смогла удержать 30% долю и не потерять инвесторов, и почему малый бюджетный эффект от золота позволил стране пережить разрыв с Западом.

Золото компактно и дорого: слитки и концентрат можно вывезти на одном грузовике или военном борте. Проблема Мали не в том, как вывезти золото, а в том, как завезти всё остальное: топливо, машины, продовольствие, удобрения. Вся эта продукция идёт через те же порты Дакара и Абиджана, а сухопутные коридоры проходят через регион, который Всемирный банк классифицирует как fragile and conflict-affected (FCS). Он прямо констатирует парадокс: у беднейших стран «нет систематической связи между гигантскими открытиями полезных ископаемых и ростом реального ВВП» — ресурс сам по себе не даёт рывка без инфраструктуры и институтов. Для Мали это означает: даже если золото уходит без задержек, импортное топливо и машины могут застрять на границе при любом обострении в регионе. Именно поэтому реальный показатель уязвимости Мали — не золото, а логистический долг перед соседями: у страны нет ни одной альтернативной точки входа для импорта.

В 2025 году золото обновляло исторические максимумы, и именно этот ценовой фон, а не внутренний рост, обеспечил Мали доходность золотого сектора; средняя цена 2024 года была примерно 2 400 долларов за унцию. На этой базе выручка Мали от золота составляет около 5,4 млрд долларов в год (70 тонн × 32 151 унция/тонна × 2 400 долларов), и каждый дополнительный десяток долларов за унцию даёт Мали примерно $22,5 млн выручки. Сценарий снижения цены до 2 200 долларов за унцию сжимает выручку до примерно 5 млрд долларов, то есть минус около 0,45 млрд; при трети налоговых поступлений от золота это порядка 150 млн долларов бюджетной потери — ощутимо, но не катастрофично. Здесь нужна оговорка о методе: приведённые оценки выручки — расчётные, построенные на средней цене 2024 года и оценке добычи USGS, а не данные малийского бюджета; средняя цена за первую половину 2025 года намеренно не приводится, поскольку на дату публикации полугодовое значение ещё не было опубликовано, а перепроверить ценовые ряды по первоисточнику не удалось — файлы LBMA и WGC отдавали код 403. Все золотые суммы в тексте — модельные, а не фактические поступления.

Новый Горный кодекс и 30% доля в пяти компаниях — это захват части ренты в момент разрыва с Западом: Бамако меняет архитектуру интересов в секторе, где ранее доминировали западные операторы (Barrick Gold — Loulo-Gounkoto, Resolute Mining — Syama). AfDB предупреждает: «прозрачность и предсказуемость требуются, чтобы успокоить игроков сектора и не размыть привлекательность страны для национального и международного капитала». Реальность пока сложнее прогноза: споры с Barrick и Resolute не обрушили капитал — приток ПИИ удержался вблизи 700 млн долларов. Значит, пока цена на металл высока, 30% доли работают не как налог, а как гарантия: инвестору важнее предсказуемый доступ к руде, чем доля партнёра. Риск лежит в другом — в концентрации дохода. Когда почти 80% экспорта зависит от одного металла, а бюджет живёт на трети налоговых поступлений, любое падение цены или любой перевал портовых мощностей превращается одновременно в проблему для валютного курса, бюджета и социальных расходов.

Удержит ли Мали свои опоры одновременно или они разойдутся по времени? Пока золото стоит выше 2 400 долларов за унцию, выручка в 5,4 млрд долларов перекрывает и обслуживание долга, и закупки продовольствия; при 2 200 долларах выручка сжимается примерно на 450 млн, а бюджет теряет порядка 150 млн — и это меньше, чем прогнозный дефицит текущего счёта, который AfDB оценивает в –5,4% ВВП на 2025 год. Пока золото компактно и вывозится без потерь, уязвимость транспорта не видна; первое же перекрытие дорог на границе с Бенином, Сенегалом или Кот-д’Ивуаром ударит по импорту быстрее, чем по экспорту, и текущий счёт развернётся раньше, чем золото его компенсирует. Приток ПИИ держится около 700 млн долларов — этого хватает, чтобы удержать действующие активы, но не хватает, чтобы профинансировать новые мощности. Если сложится любая одна из трёх — экспорт просядет, коридор закроется или капитал уйдёт, — модель начнёт работать против самой себя, и единственный оставшийся способ свести баланс будет тот же импортный ампутаж, который когда-то и выправил текущий счёт.

Мали демонстрирует возможности вынужденного суверенитета: золотая рента стала решением не потому, что Бамако так выбрал, а потому, что ECOWAS и западные партнёры оставили страну без альтернатив. Но это решение, вопреки ожиданиям, выдержал нагрузку: рост около 5% в 2024 г., инфляция 3,2%, дефицит текущего счёта сократился до –4,3% ВВП, приток инвестиций удержался вблизи 700 млн долларов. Главная проблема страны в том, что не компактно и не дорого обходится всё остальное: топливо, машины и продовольствие по-прежнему идут через чужие порты, которые уже закрывались однажды и могут закрыться снова. Следующий вопрос не «уйдут ли инвесторы из-за 30% доли» — они и не уходили, — а что происходит, когда страна со стабильной инфляцией и однопродуктным экспортом остаётся с дефицитом бюджета, зависящим от мировой цены на металл, которую никто в Бамако не устанавливает.