Критические сырьевые материалы: новая геополитическая реальность
Но вопрос не в том, осознали ли проблему. Вопрос в том, есть ли инструменты для её решения.
Стоит отметить, что 2023 год стал годом, когда проблема критических минералов перестала быть отраслевой и превратилась в геополитическую. В марте Европейская комиссия представила Critical Raw Materials Act с нормативами по добыче, переработке и рециклингу в пределах ЕС. Сигнал очевиден: зависимость от узкого круга поставщиков перестала устраивать всех.
Читайте по теме: Краснов: законность в сфере оборота и добычи драгметаллов требует проверки
Спрос на медь, по оценкам Всемирного экономического форума (декабрь 2023 года), может удвоиться к 2035 году — до 50 млн тонн. При этом существующие и подтверждённые проекты обеспечат рост лишь на 20%. Разрыв может составить 10 млн тонн. По литию ситуация ещё более напряжённая: спрос вырастет в пять раз к 2035 году, а текущие мощности покрывают лишь 7%. Около 20% проектов, призванных закрыть остаток, основаны на непроверенных технологиях.
Здесь интересна не столько арифметика разрыва, сколько её природа. Речь не о нехватке ресурсов в земной коре — их достаточно. Речь о том, что механизмы превращения ресурса в поставку перестали справляться. В докладе ВЭФ это названо «поликризисом»: геополитические трения, климатические обязательства и социальные ожидания накладываются друг на друга и блокируют запуск новых проектов. Средний горный проект сегодня на 30% меньше по мощности, чем десятилетие назад, требует на 15% больше времени для выхода на рынок и всё чаще располагается в юрисдикциях с высокими социально-экономическими рисками.
Структура уязвимости трёхуровневая. Первый уровень — добыча. Китай контролирует 85% редкоземельных элементов и 91% мирового производства магния. ДР Конго — более 60% кобальта. ЮАР — около 71% платины. Это объективная геология, но она означает, что даже при высоком спросе наращивание поставок упирается в возможности конкретных юрисдикций. Второй уровень — переработка. 21 из 24 стратегических материалов не достигают планки в 40% переработки внутри ЕС — по барию, бериллию и ниобию импорт составляет 100%. Третий уровень — институциональный. EY в ежегодном обзоре рисков горной промышленности (2024 г.) ставит доступ к капиталу на второе место после ESG — отрасль конкурирует за инвестиции при растущих сроках окупаемости и высокой неопределённости.
Ключевой парадокс 2023 года в том, что все три уровня — добыча, переработка, финансирование — завязаны на юрисдикции, которые не обязательно совпадают. Если смотреть на добычу меди не по стране извлечения, а по стране бенефициарного владельца, картина меняется: шесть из десяти крупнейших компаний зарегистрированы в США, Великобритании, Швейцарии и Канаде. Разрыв между физическим местом добычи и местом принятия решений — одна из ключевых характеристик текущей конфигурации.
S&P Global в обзоре цепочек поставок (ноябрь 2023) фиксирует ещё один тренд: после всплеска диверсификации поставщиков в 2021–2022 годах компании начали сокращать пулы поставок. Операционные издержки растут, маржа сжимается — корпорации возвращаются к концентрации закупок у меньшего числа поставщиков. Рыночная логика работает против геополитической: диверсификация требует затрат, а рынок хочет эффективности.
Дополнительная оптика — политика «friend-shoring» (дружественное перераспределение цепочек поставок), которую ВЭФ описывает как попытку переориентировать цепочки поставок на дружественные юрисдикции. С одной стороны, она создаёт новых поставщиков и увеличивает диверсификацию. С другой — ведёт к фрагментации рынков: каждая крупная экономика строит собственную перерабатывающую инфраструктуру. Европейский CRMA — пример: ЕС ставит цель перерабатывать 40% внутри Союза, но срок запуска хотя бы одного крупного горного проекта в Европе составляет 10–15 лет. Ресурсная база есть — литий во Франции, Германии, Португалии, кобальт в Скандинавии — но институциональная инфраструктура для её освоения не готова.
Развилка, таким образом, не в том, будет ли дефицит критических минералов. Он будет — это признают все сценарии МЭА. Развилка в том, каким способом этот дефицит будет преодолеваться. Если преобладает координация — через международные партнёрства и совместное финансирование — дефицит может быть компенсирован в горизонте 10–15 лет. Если преобладает фрагментация — каждая юрисдикция тянет на себя, дублируя мощности и ограничивая экспорт, — издержки вырастут, а сроки затянутся. 2023 год показал, что второй сценарий пока реалистичнее: число экспортных ограничений выросло в пять раз за десятилетие, а рыночные механизмы — сокращение пулов поставщиков, рост капиталоёмкости проектов — работают в том же направлении.
Проблема критических минералов — не геологическая и не технологическая. Это проблема координации в мире, где число участников и глубина их взаимозависимости растут, а институциональные механизмы для управления этой взаимозависимостью — нет. Рынок сам по себе разрыв не закроет: горизонты слишком длинные, политическая составляющая слишком высока, сигналы слишком противоречивы. Вопрос в том, какой институт возьмёт на себя функцию, которую рынок выполнить не может.
Ранее на сайте «Пронедра» писали про заявления Роснедр: Россия заинтересована в добыче дефицитного сырья
